Рывок сопка торговец эфир строитель знакомый

Book: Командир. Дилогия

С Лидией был ее знакомый, который тоже никогда прежде не видел ничего подоб вокруг «рывка», но зачем тогда на этих «темных НЛО» мигают разноцветные дец Брюс Кафи нашел дневники двух австралийских торговцев, которые огромная сопка не может быть целиком искусственной. Разве. Церемония похорон 29 января года шла в прямом эфире по всему СССР. Понял я старика Платона, который, когда ему один знакомый сына привел я сменил наряд и стал косить под ямщика, а зимой под торговца сбитнем. .. Его отец, Абрам Маркович, был инженером- строителем из Томска и. Потом мне стало скучно пересказывать знакомые сюжеты, и я перешел к жанру .. Медленно, без рывка возвращаю левую ногу назад. сот метров высоты валы мгновенно застыли и превратились в сопки. Эренбург считает обязательность образа героя - строителя социализма.

А в том, что такая беседа непременно состоится - сомневаться не приходилось. Иначе, какой смысл держать меня на пайке, не предъявляя мне никаких обвинений, и даже не задавая вопросов? Последнее, что я запомнил в мире, выжигаемом безжалостным Солнцем, это сперва яркий свет, а потом - непроглядная темнота.

Холод, пришедший на смену темноте, как раз и привел меня в чувство. Нет, мне не было страшно. Я словно разом почувствовал, как сломали всем мои кости, порвали все жилы, нарезали на лоскуты кожу и проехались по мне катком.

Момент перехода судорог в бессильную дрожь от холода я не смог четко зафиксировать. Было мне, знаете ли, не до четкой фиксации. Но вот что я почувствовал весьма отчетливо, так это ощущение того, что к некоторым частям тела притрагиваться не стоит -слишком уж они холодные.

Близорукость и царящий в камере полумрак не позволили мне как следует рассмотреть комнату - все-таки я не кошка, чтобы вот так с ходу в темноте ориентироваться в незнакомом помещении, как у себя дома.

Однако же, мне все-таки хватило остатков сил и ловкости, чтобы нащупать стопку одежды, а также грубое суконное одеяло - далекого предка тех, с которыми вас познакомит проводник плацкартного вагона или каптенармус воинской части. Во всяком случае, после нескольких попыток, окостеневшие от холода пальцы все же подчинились мне, и я смог обеспечить себе хотя бы относительные тепло и уют. Сколько времени я провел, скорчившись в позе зародыша и натянув на самые нос и уши колючее одеяло - не знаю.

Всякий, кто переживал тяжелую травму, меня хорошо поймет, а остальные - просто поверьте моему опыту. В камеру вошли два очень похожих друг на друга невысоких, крепко сбитых мужика в серой форме.

Голова еще плохо реагировала на слова, но вот особенности одежды я отметил всем телом - она, похоже, была сшита из грубой шерстяной ткани, безо всяких примесей типа лайкры или вискозы. Уж не знаю, угадал ли я с составом ткани, но, во всяком случае, уже через считанные минуты - это одеяние натерло мне все и везде, что и где только. Не могу не поделиться с вами впечатлениями - идти на допрос в одежде, которая настолько немилосердно натирает - не самое приятное ощущение в мире.

Как только я, путаясь в незнакомой одежде все еще подрагивающими руками, кое-как облачился, меня потащили на допрос. Буквальным образом - потащили, поскольку к этому моменту я, конечно, мог сделать несколько неуверенных шагов, но расстояние в пять шагов от нар до двери показалось примерно таким же длинным и мучительным, как полярная экспедиция капитана 2 ранга Скотта.

Так что если бы не крепкие руки моих конвоиров, стальной хваткой прихвативших мои предплечья, то и кончился бы мой тогдашний поход примерно так же, как и вышеупомянутая экспедиция. Суета, связанная с подъемом и одеванием, несколько прояснила мой рассудок. И уже в коридоре мой здравый смысл начал сначала робко, а затем все более уверенно бунтовать против окружающего.

Спусковым крючком для моего мозгового штурма явился снег. Да - да, самый обычный снег, который выпадает зимой. И объяснить его появление на подоконниках не особо чистых окон я ничем, кроме как внезапным пришествием зимы, не.

Но, спрашивается - откуда зима в разгаре лета? Или меня переместили из солнечного летнего Хабаровска в заснеженную Сибирь, где медведи ходят в ушанках и пьют паленую водку? А любой нормальный русский человек в курсе, что летом, вообще-то, в Сибири, даже в Якутии жарче, чем, скажем, в Москве - таковы уж особенности резко континентального климата.

Судя по тому, что я мог видеть из окон коридора, по которому меня конвоировали, место, где меня содержали, располагалось в городе - я видел крыши домов, да и сама площадь застройки говорила о том, что я не в глухой тайге. Плюс - сравнительно широкая река, чьи свинцовые воды я ясно увидел, бросив взгляд поверх каменных стен, огораживающих комплекс строений. Одно то, что в черте города расположена тюрьма - а как иначе назвать комплекс массивных зданий с вооруженной охраной, зарешечатыми окнами и металлическими стенами, окруженный высоченной каменной стеной с часовыми наверху?

Конечно, располагать тюрьму в городе - не запрещается, как мне помнилось, однако, густая застройка по берегам реки и роскошь дворцов, которые успел зацепить взгляд, не могли не привести меня к выводу, что тюрьма располагается в самом центре этого города.

А это уже было, мягко говоря - необычно. Потому как все колонии и тюрьмы, с которыми я имел опыт познакомиться - располагались либо на окраине города, либо далеко за его пределами, дабы не вводить сидельцев в соблазн сорваться, перемахнуть через сетку забора и скрыться среди домов. И, к слову - а где прожекторы на вышках? Разобрать еще больше деталей я не успел, так как коридор закончился и меня повели вниз по лестнице.

Внутренности тюрьмы так же вызывали вопросы. Учитывая, что меня содержали в блоке с камерами - почему коридоры не снабжены решетками? Или здесь настолько уверены, что заключенные не побегут - и поэтому охрана ходит невооруженная, режим - всего лишь видимость. И, где привычные для тюрем люминесцентные лампы, кабели проводки? Не думайте, что я настолько компетентен в планировании помещений тюрем, но, смею заверить - хватает одного раза побывать в любом из учреждений этого типа, и отсутствие многих вещей - например - электричества - будет бросаться в глаза так же, как и носорог на Красной площади.

Мой вояж закончился перед металлической дверью. Конвоир отодвинул массивный засов, втолкнул меня внутрь. Всё, кроме стола и небольшого куска пола вокруг него, было укрыто в полутьме. Так что, понять истинные размеры допросной камеры я не. И это слегка настораживало. Конечно, разум подсказывал, что оперативник, который собирался сейчас со мной работать специально обставил ситуацию таким образом, чтобы создать мне некомфортные условия, вывести меня из равновесия, в общем, надломить волю к сопротивлению.

И, кроме того, дрожащие коленки, трясущиеся руки и дурнотно кружащаяся после болевого шока голова не добавляли мне уверенности. Так что от открывшегося мне в кабинете вида я откровенно струхнул. Ощутимо резануло слух то, как он. Нет, конечно, я его понимал, но некоторые обороты речи как будто сошли со страниц Пикуля, ну, или Акунина. Он указал мне на стул с моей стороны, на котором я и расположился. Решительным жестом он отослал конвой за двери камеры. Как только надзиратели скрылись за дверью, и за ней послышался грохот засова, собеседник принялся молча, с совершенно бесстрастным лицом разглядывать мою скромную персону, словно какого-то диковинного зверя.

Спустя несколько минут его лицо тронула несколько кривоватая, недобрая улыбка. Улыбка снова тронула бесстрастное лицо собеседника. Собеседник чинно кивнул мне головой, но руки, конечно, не подал.

Оно и правильно - вдруг придется мне этой же рукой морду начистить. Для тех, кто не знает - ротмистр В. По крайней мере, о существовании человека с таким именем и званием вернее, как тогда говорили, чином я читал в нескольких исторических монографиях, посвященных той эпохе.

И, надо вам заметить, из этих книг вырисовывался далеко незаурядный руководитель. А с года возглавил Разведочный отдел - структуру, являвшуюся прообразом современной контрразведки.

Причем работа отдела отличалась почти фантастической результативностью - за десять лет она вскрыла больше заговоров против государства российского, чем можно было предположить от вновь созданного подразделения. И, Лавров среди них - настоящая легенда. Правда и судьба его Разведочного отделения в итоге была закономерной для России-матушки - сожрали коллеги-конкуренты из состава Департамента полиции. И вот сейчас все мои внутренние органы в унисон принялись нашептывать мне, что именно эта легенда отечественной контрразведки сейчас передо мной и сидит.

Что порождает множество новых вопросов. Нет, конечно же, правила приличия для меня - святое. Но, абсурдность ситуации меня несколько коробила. Хотя, больше меня задело то, что эти шутники, которые устроили весь этот спектакль а кроме как примитивной шуткой это быть не может - не переместился же я во времени!?

Но, вот только страна, в которой работало Разведывательное отделение - развалилась в году, да и само это отделение в году было расформировано. Могли бы придумать сказку получше. У меня, конечно, после солнечной вспышки мозги запеклись, но не настолько же Пока я говорил, я видел, как на лице Лаврова в свете тусклой ватт 20, не больше электрической лампы появляются все новые и новые тени. Казалось, за те пару секунд, которые были мной потрачены на разоблачительную тираду, мой собеседник посерел лицом и состарился лет на.

Он прищурил глаза так, что в полутьме его можно было принять за азиата. Этакого старого учителя кунг-фу, проживающего в своей келье в Шаолине и ожидающего появления нового ученика, наконец-то достойного постичь все тайны и премудрости древнего боевого искусства.

На дворе, милейший, лишь месяц как наступил год от Рождества Христова, а до напророченных вамиа тем паче - го нам еще предстоит дожить, вот такой афронт-с Кровь прилила к коже, волосы начали подниматься дыбом, глаза непроизвольно полезли из орбит - в крови начал гореть адреналин.

Потому что, в моей голове только что сложился пазл. Тюрьма в центре города, рядом с рекой, дворцы и набережные -. Антикварные лампы накаливания в коридоре и на столе Лаврова, полное отсутствие люминесцентных, а уж тем более - светодиодных - ламп, - это два.

Музейная пишущая машинка вместо хоть какого-нибудь компьютера - это три. Архаичная одежда охраны - четыре. Странноватый, как будто из исторических фильмов, говор Лаврова и надзирателей -. Да и неподдельный металл убеждённости в голосе Лаврова, когда он говорил про год на дворе.

И, странным образом, сидящий передо мной человек назвал тот год, которым я интересовался большую часть своей жизни. Если это не розыгрыш, и я действительно в том времени, о котором вы говорите, то началась русско-японская война! Свою гипотезу о том, в каком времени я очутился, я строил исходя из двух предположений. Второе - за окном лежит снег, значит это первый квартал года.

И значит, война должна уже начаться. Немедленно признавайтесь, от кого получили эти сведения? Кто финансировал вас и вашу организацию? Ну-с, не выйдет, господин разведчик. Не вы один пользуетесь на допросах такими приёмчиками. Мы и сами с усами. Знаем, как противостоять тактикам допроса. Я моментально скатился в защиту, демонстрируя покорность и задавленность.

Мне нужно было время оценить ситуацию Вы, о чем говорите? Нехорошо улыбаясь, Лавров достал из ящика своего стола массивный кожаный портфель, из которого и начал, одну за одной, выкладывать до боли знакомые мне предметы. Большинство этих надписей очень мало что говорят нашим экспертам, также незнакомы нам и торговые марки, а, скажу вам откровенно, у многих предметов нам непонятно даже их назначение - говорил он, слегка сбавив свой напор.

Пока он говорил, я наблюдал, как на стол ложатся предметы. Такие простые и привычные в моем мире, для него, они должны были казаться чем-то непонятным. Ну, скажите, кто в здравом уме будет держать мирную зажигалку Зиппо как будто это бомба? Очки эти я приобрел пару лет назад ну или лет сто с хвостиком вперед - кто уж тут разберет, хотя с тем фактом, что я, таки, попал в прошлое, мой разум уже смирился, причем - подозрительно. Пара секунд мне потребовалось, чтобы в тусклом свете керосинового огня мои сомнения сгорели в огне безжалостной реальности, как ведьма в Средние века.

Едва на моей переносице оказались очки с положенными мне окружным окулистом диоптриями, я был готов суеверно перекреститься и неистово молиться всем известным мне богам, начиная от Посейдона, заканчивая Данунахом. Да, передо мной сидел именно Владимир Николаевич Лавров. Несколько моложе, чем на тех фотографиях, что были в моем распоряжении в моем времени.

Кто вы, и с какой целью проникли в Зимний дворец? Ну не привыкли в двадцатом веке мои коллеги к активному сопротивлению на допросах. И даже 51 статью Конституции РФ не собирался ему припомнить. Но вот долгий путь по этапу до гостеприимного Нерчинска, а то и до не менее гостеприимного Корсакова на Сахалине был мне в этом случае практически гарантирован.

Что поделать - это же Россия, двадцатый век. Правда, не будь противодействия в высоком начальстве - давно бы носил погоны с большим числом звезд. Уж на внеочередное - я бы наработал. Посему, разглядывая ясным взором через линзы в пять диоптрий, предметы на столе, я отчетливо понимал, что в прошлое я попал не.

А значит - я здесь далеко не. И судя по количеству вещей, что лежат передо мной - либо я попал в прошлое с барахольщиком из бородатого анекдота, либо со мной в прошлом - не один десяток современников.

Мысль о розыгрыше я похоронил окончательно. Верхней одежды тут не. Только то, что нашли в чужих карманах, сняли с рук, шей, запястий и пальцев: И тут я увлекся. Да, это тоже одна из моих особенностей.

Даже в тусклом свете слабенькой лампы, я увидел, как напрягся Лавров, когда я потянулся к куче предметов на столе, а когда я с силой нажал на выступающую из корпуса кнопку включения, он лаконично выругался в усы и рванулся в обход стола ко мне, намереваясь вырвать планшет из моих рук. В ту же секунду загрохотал засов - по всей видимости, дежурные настороже ожидали под дверью. Лишь теперь я сообразил, насколько опрометчивым было решение без разрешения следователя хватать предметы со стола.

Тем более учитывая тот факт, что тот подозревал во мне террориста, а ни один из незнакомых ему заграничных предметов не был освобожден от подозрения в том, что он является орудием террора. В последний момент я положил планшет себе на колени и прижимаю его корпусом, скорчившись в позе эмбриона. Лишь бы он работал, лишь бы работал! Чувствительный удар в бок снес меня с табурета и бросил на пол.

Затем сноровистые, с совершенно стальной хваткой, кисти конвойных вывернули мне руки, а шею взяли в полунельсон. Главное, не распрямиться, главное ноги и тело должны по-прежнему прикрывать планшет и не дать ему упасть на пол, разбиться Резкая мелодия активации вырвалась из пары динамиков в торце планшета, заставив всех находящихся в комнате застыть от изумления.

Осторожно, по чуть-чуть, я отпустил ноги от тела и позволил планшету аккуратно лечь на пол экраном вверх. Потемки допросной камеры озарились белым светом экрана, на котором появился логотип одной известной компании. Надо отдать должное самообладанию контрразведчика - меня больше не били, и ни он, ни кто-нибудь из конвойных не прихлопнули нежную электронику подошвой сапога или ботинка.

А в году корреспондент российского телевидения Александр Афанасьев в серии телепередач к летию Великой Победы под общим названием "Моя война" подробно раскрыл сущность боевых действий нашего штрафбата. Тем не менее продолжали появляться особенно в "перестроечные" годы публикации, в которых либо недостаточно осведомленные, либо ангажированные авторы, поддавшиеся тогдашней моде охаивать нашу военную историю, представляли эти необычные воинские формирования общими словами, не находя различий между фронтовыми офицерскими штрафными батальонами и армейскими штрафными ротами.

Однако, несмотря на их общую принадлежность к понятию "штрафные", да, может быть, и на возложение на тех и на других особо сложных боевых задач, это были совершенно разные воинские формирования: Об особенностях использования в боях именно офицерских штрафных батальонов, о некоторых подробностях их штатной организации, вооружения и о том, что пришлось пережить за время пребывания в таком штрафбате, я и рассказываю в этой книге.

Что же привело меня к мысли начать работу над ней? Все послевоенные годы я все-таки надеялся на то, что из множества бойцов штрафбатов их создавалось по на каждый фронт, а фронтов было: Белорусских - 3, Украинских - 4, Прибалтийских - 2, да еще Ленинградский, Карельский и.

Мои боевые друзья по штрафбату и в первую очередь моя жена Маргарита, с года прошедшая с нами последние версты войны многие годы подталкивали меня на этот нелегкий, ответственный труд - написать для современников и потомков свои воспоминания о войне.

И вот, видимо, само время повелело мне взяться за это нужное и важное, на мой взгляд. Особенно теперь, когда многих из моих боевых товарищей уже не. Мой долг и перед их памятью, и перед своей все еще бунтующей по многим поводам совестью заставил меня написать эту книгу.

Сберечь историю всего нашего героического поколения так важно сейчас, когда она, эта история, порой так бессовестно, тенденциозно искажается, извращается некоторыми, с позволения сказать, историками, писателями, да и просто временщиками, стремящимися на сенсационной полуправде нажить капиталы в буквальном и переносном смысле этого слова.

На мои довольно долгие годы жизни вообще мне скоро "стукнет" 80! Главная моя цель - через людей, с которыми меня сталкивали обстоятельства, через события, которыми заполнялась жизнь, показать то непростое, но поистине героическое время, которое осталось теперь лишь в памяти представителей нашего, увы уходящего, поколения победителей.

Попытки вторгнуться в эту область истории людей, не варившихся в адовых котлах, какими были штрафные офицерские батальоны, а иногда и просто ставящих себе целью умышленное искажение истории Великой Отечественной войны, создают неправильные представления о штрафбатах, занимающих в той истории свое место и сыгравших свою именно свою!

Поскольку дневников мы не вели офицерам переднего края, мягко говоря, это было "не с руки"самое трудное, что вначале казалось мне вообще непреодолимым - это огрехи и провалы памяти, коварной памяти, с годами растерявшей многие детали событий, названия сел и городов, в которых они происходили, фамилии и имена бойцов и командиров, с которыми бок о бок довелось прожить и пережить то лихолетье. А ко всему этому, еще и отсутствие возможности обратиться к военным архивам, теперь оказавшимся в другом государстве я имею в виду Россию, так как место моего жительства - Украина.

Поэтому моя безмерная благодарность тем, кто помог мне восстановить в памяти многое из забытого. Это, в первую очередь, мои боевые друзья, с которыми мне посчастливилось разделить судьбу офицеров, волею судеб оказавшихся в штрафном батальоне, не будучи штрафниками, с кем хлебнул я вдоволь фронтовой жизни и кто смог своими воспоминаниями существенно обогатить материал, вошедший в эту книгу.

Это один из самых близких мне фронтовых товарищей - Валерий Захарович Семыкин, ныне подполковник в отставке, живущий под Воронежем и жестоко страдающий от последствий глубочайшего инсульта, но, несмотря на это, нашедший в себе силы прислать мне запомнившиеся ему очень важные сведения о нашей жизни на фронте. Это и Петр Иванович Загуменников, тоже подполковник, живший до последнего времени в Полтаве, но, к сожалению, закончивший свой земной путь за 2 дня до летия начала Великой Отечественной.

Он успел прислать мне незадолго до этого прискорбного дня десятки страниц собственных воспоминаний о первых днях создания и первых боевых делах нашего штрафбата, когда меня еще в нем не. Огромную помощь мне оказал мой земляк и боевой товарищ Алексей Антонович Афонин, живущий под Новосибирском, своими письмами несмотря на постигшую его слепоту. Это и другие мои боевые друзья-побратимы, которым, к сожалению, не суждено уже увидеть книги, к работе над которой они так настойчиво склоняли меня, когда мы встречались на "круглые" годовщины нашей Победы и чьи бесценные воспоминания легли в основу этой работы.

А дорогие моей памяти их имена, упоминаемые мною в описании боевых действий и фронтового быта, - эти имена по праву могли быть среди моих соавторов. Мне никогда не забыть уже ушедших из жизни генерала Филиппа Андреевича Киселева, офицеров Василия Корнеевича Цигичко, Моисея Иосифовича Гольдштейна, Алексея Григорьевича Филатова и многих других, в том числе и здравствующих ныне, фамилии которых читатель найдет в главе Х этой книги.

Судьбе было угодно, чтобы именно в дни, когда я работал над этой книгой, мне встретился майор в отставке Семен Емельянович Басов, бывший еще в году в нашем 8-м ОШБ штрафником. Угодил он туда военинженером 3-го ранга после побега из немецкого плена, чтобы искупить свою вину, хотя в плен он не сдавался, а попал по не зависящим от него обстоятельствам.

Не представляю себе, смог ли бы я восстановить даты событий, названия многих городов, рек, рубежей обороны и наступления, если бы кроме свидетельств своих друзей-однополчан не воспользовался мемуарами таких известных личностей, вошедших в историю Второй мировой войны, как маршалы Советского Союза Г.

Штеменко и многие другие, а также официальной справочной военно-исторической литературой. Неоценимую помощь в поиске данных о событиях тех лет, о полководцах, под чьими знаменами нам довелось сражаться, об оружии и военной технике времен Великой Отечественной оказал мне Харьковский исторический музей, особенно его сотрудники Валерий Константинович Вохмянин, Валентина Анатольевна Сушко, Ольга Леонидовна Пенькова. Раздобыть топографические карты, по которым я смог восстановить хронологию событий и "привязать" их к реальной местности, помогли мне мои добрые, уже послевоенные друзья Борис Николаевич и Алевтина Андреевна Жарехины из Белоруссии, а также мой двоюродный брат Станислав Васильевич Баранов, советский офицер в отставке, долгие годы, еще до развала СССР, работавший в Польше и Германии и хорошо знающий эти страны.

Всем этим людям и организациям моя искренняя и безмерная благодарность. Особую признательность выражаю межрегиональной общественной организации общества "Знание" г.

Санкт-Петербурга и Ленинградской области, ее председателю Сергею Михайловичу Климову, Антонине Васильевне Ружа, редактору Галине Алексеевне Капитоновой и всему редакционно-издательскому коллективу во главе с Альбиной Ивановной Сергеевой, без доброго содействия которых эта книга могла бы и не выйти в свет.

Главное в своей работе над этой книгой я определил так: В этой книге нет ничего придуманного, никаких художественных домыслов, а за невольную неточность в некоторых датах и именах, географические и топографические огрехи читатель, надеюсь, меня простит. Конечно же, мою жизнь в штрафбате нельзя оторвать от всего, что ей предшествовало, и от того, как она повлияла на мою последующую воинскую службу и жизнь.

Поэтому по ходу изложения мне пришлось совершать экскурсы и в "доштрафное" время воинской службы, и даже в детские годы, ибо все это формировало и взгляды, и сознание, и мировоззрение, которые тем или иным образом проявлялись в боевой обстановке. Да и хотелось как-то оттенить те моменты, которые так или иначе способствовали возникновению того самого советского патриотизма который многие современные грамотеи унизительно называют "совковым"который обеспечил победу нашего народа в священной войне, ставшей уже историей прошлого века.

Тем более что появилось много "искателей правды", которые во всей непростой военной истории нашей страны почему-то выискивают только негатив. Эти политические перевертыши, да и просто заблудившиеся в истории искажают, а чаще стараются оболгать и опошлить историю поистине великой войны и нашей Родины. Однако истина, гласящая, что высшей формой преступления является предательство прошлого, никогда не перестанет быть истиной.

Те, кто задался целью изуродовать правду прошлого, сеют в умах пришедших нам на смену поколений определенный нигилизм, неверие в героизм советского народа, его высокий патриотизм, проявленные в годы смертельной опасности, нависшей над Отечеством.

Как прекрасно ответил им поэт Ярослав Смеляков: Я не хочу молчать сейчас, когда радетели иные и так и сяк жалеют нас, тогдашних жителей России. Быть может, юность дней моих, стянув ремень солдатский туже, была не лучше всех. Но уж конечно и не хуже. Мы грамотней успели стать, и не позволим причитать над гордой юностью.

Для человека естественно ностальгировать по времени своей молодости. Моя работа над книгой тоже ностальгия, но не столько по времени, выпавшему на нашу боевую юность, сколько по той высокой любви к Родине, которая помогла нам преодолеть неимоверные трудности, именно по любви к тому Отечеству, за которое полегли в землю мои боевые друзья, те офицеры-штрафники, с кем довелось мне делить их фронтовую непростую судьбу, и мои братья, и миллионы советских людей, беззаветно любивших Родину.

И этого у нас не отнять до самой кончины. А завершить свое вступление мне хочется тоже стихами, но написанными моим сыном Александром как обращение уже к своим детям, к совсем юному поколению: Замрите, слушайте, смотрите, ребятишки, дыханье затая, став чуткими вдвойне: Особенности военного обучения в школе.

За что в штрафбат? Начну со своей родословной. На первый взгляд, это может представить мало интереса для современного читателя, но для характеристики той эпохи, в которой формировалось мировоззрение нашего поколения, и мое в частности, все-таки, считаю, имеет определенное значение. Родился я в конце года в семье железнодорожника на Дальнем Востоке, в одном из районов Хабаровского края. Наш дом стоял так близко к железнодорожным путям, что когда проходил поезд, всегда дрожал, будто тоже собирался тронуться в дальний путь, и настолько мы привыкли к этой близости и шуму, что когда перешли жить в новый, более отдаленный от рельсовых путей дом, то долго не могли привыкнуть к, казалось бы, неестественной тишине.

Отец мой, Василий Васильевич Пыльцын, родился в году. Костромич, по каким-то причинам говорил об этом весьма неохотно и туманното ли от жандармского преследования, то ли от неудачной женитьбы, сбежавший на Дальний Восток и даже поменявший свою фамилию, которая у него ранее была, кажется, Смирнов.

По тому времени отец был достаточно грамотный человек, имевший в доме обширную библиотеку классиков и многолетнюю подшивку дореволюционного журнала "Нива". На всей моей детской памяти он был бригадиром путейцев, а затем и дорожным мастером на железной дороге. Вообще - мастер он был на все руки. Домашняя замысловатая мебель и многое из металлической кухонной утвари, всякого рода деревянные бочки и бочонки под разные соленья и моченья были сделаны его собственными руками.

В семье он был настолько строг, что мы, дети, боялись одного его взгляда, хотя он никогда не пускал в ход ремень и не поднимал на нас свою увесистую руку. Несмотря на широкую общественную деятельность, особенно в области оборонных кружков типа "осоавиахим" и пр. В году за халатность, допущенную его подчиненным при организации работ по замене лопнувшего рельса, что едва не привело к крушению пассажирского поезда, отец был осужден на три года лишения свободы.

Вышел из заключения к самому началу Отечественной войны. Обладал он странной особенностью весьма громко разговаривать сам с собой и как-то без свидетелей откровенно негативно высказался по поводу того, что "Гитлер облапошил всех наших "гениальных" вождей", главный из которых то есть Сталин попросту "просПал Россию". Здесь я из этических соображений заменил одну букву в отцовской фразе. Кто-то услышал это, донес на него куда нужно "стукачей" тогда было немалои отец в соответствии с тогдашними порядками был репрессирован: Мама моя, Мария Даниловна, была моложе отца на целых 20 лет и происходила из семьи простого рабочего-путейца, сибиряка, истинно русского как тогда говорили, "чалдона" Данилы Леонтьевича Карелина.

Моя бабушка по материнской линии Екатерина Ивановна девичья фамилия Смертина происходила из Хакасии. Дед рассказывал, что он ее выкрал из соседнего хакасского селения. Оба родителя мамы были неграмотны правда, бабушка Катя умела удивительно сноровисто и чуть ли не на ощупь считать деньги. А маму мою, не знавшую грамоты, но помнящую несметное количество метких народных пословиц и поговорок, учил грамоте я, став учеником первого класса, хотя бегло и уверенно читал давно, лет с четырех-пяти.

По моему настоянию она стала посещать кружок "ликбеза", и я ее "курировал". Мама довольно успешно освоила азы грамоты, стала не бойко, но уверенно читать и правда с трудом - писать. На большее у нее не было ни времени, ни терпения.

Однако этой грамотности ей хватило, чтобы с началом войны, когда мужское население "подчистила" мобилизация, освоить должность оператора автоматизированного стрелочного блокпоста на станции Кимкан Дальневосточной железной дороги, где она проработала еще не один год после окончания войны, заслужив правительственные медали "За трудовое отличие", "За доблестный труд в Великой Отечественной войне" и высшую профессиональную награду - знак "Почетный железнодорожник".

Семья наша до войны не относилась к разряду богатых, но даже тяжелый, голодный год мы пережили без трагических потерь. В основном нас кормила тайга. Отец, заядлый охотник, снабжал нас дичью. Помню, в особенно трудную зиму каждый выходной уходил в тайгу с ружьем и приносил то одного-двух зайцев, то нескольких белок или глухарей, и мясом мы были, в общем, обеспечены. Да еще выделывал отец и сдавал беличьи и заячьи шкурки, приобретая на вырученные деньги муку и сахар.

Кроме того, с осени он брал небольшой отпуск и уходил в ту же тайгу на заготовки кедрового ореха. Приносил его домой мешками, приспособился собственноручно изготовленным прессом давить из его зерен отличное "постное" масло, а остававшийся жмых мама использовала для изготовления "кедрового молока" и добавок в хлеб, который пекла из небольшого количества муки, перемешанной с имевшимся тогда в открытой продаже ячменным и желудевым "кофе" да овсяным толокном.

Спасала нас и семейная традиция делать различные заготовки дикорастущих плодов, грибов, растений. Эти заготовки спасали нас не только от голода, но и от свирепствовавшей тогда на Дальнем Востоке цинги. Мы с детства были приучены к сбору ягод и грибов и хорошо их знали. Собирали и в большом количестве сушили грибы - маслята, моховики и главный гриб - белый! На соление брали большие белые грузди, рыжики и лисички, но особый грибной деликатес был у нас - беляночки и волнушечки Фруктами Дальний Восток небогат, но зато ягод!!!

В ближайшей тайге мы находили земляничные поляны, кусты жимолости, целые заросли малины, терпкую продолговатую, крупную зелено-спелую ягоду по-местному, "кишмиш"дикий виноград, да еще рябину и черемуху, а подальше, с так называемых "ягодных марей" приносили полные туеса голубики, брусники, морошки.

Так же далеко ходили по весне на сбор черемши, этого дикорастущего широколистного чеснока, настоящего кладезя витамина С, главного "доктора" от цинги. Отец и дед занимались и рыбной ловлей, но не на удочку, а при помощи так называемых "морд", или сплетенных из ивовых прутьев вершей для ловли рыбы. И почти каждый вечер ходил отец после работы на недалеко протекавшую бурную, студеную речку забирать улов.

Иногда приносил "мелочь", а в период нерестового хода лососевых - и красную рыбу: И все это и варилось, и жарилось, и засаливалось, и сушилось. А в общем - все шло к столу Семья наша не была набожной. Отец, по-моему, всегда был откровенным атеистом, хотя поддерживал, скорее, не религиозные, а обрядовые праздники. Мама тоже к этим праздникам относилась с почтением, но тем не менее у нас никогда по-настоящему не соблюдали ни малых, ни "великих" постов. Зато на масленицу пекли огромное количество блинов, на пасху - красили яйца.

А когда в е годы открыли магазины со странным названием "Торгсин", в которых скупали у населения золотые, серебряные изделия и всякого рода украшения из драгоценных камней в обмен на белую муку-крупчатку, сахар и прочий дефицит, то мама в первую очередь снесла туда золотые нательные кресты и только после этого другие, невесть какие богатые украшения, оставив себе все-таки любимые золотые малюсенькие серьги.

А в годы моей активной атеистической "деятельности" в так называемом СВБ Союз воинствующих безбожников мы, ребятишки, с особенным усердием и упоением ставили для взрослых массу "безбожных" спектаклей. Вот тогда по моей просьбе мама без особого сопротивления и с одобрения отца сняла из "красного" угла висевшую там большую икону Божией Матери и отдала ее моей бабушке. В нашей семье всего родились семь детей, но трое умерли еще в раннем детстве что по тому времени не являлось редкостьюи до начала войны нас дожило четверо: Пытался я несколько раз составить генеалогическое древо нашего рода, но отец мой никогда не посвящал нас в свою родословную, и дальше своего деда Данилы и бабушки Кати по материнской линии я так ничего и не узнал.

Да в те годы как-то и не принято было искать свои корни: А вот по боковым ветвям мне хорошо были знакомы другие дети и внуки Карелиных, жившие недалеко от.

Это брат мамы, Петр Данилович, тоже дорожный мастер, коммунист, угодивший в году совершенно неожиданно под репрессивный каток и бесследно исчезнувший где-то на бескрайних просторах Крайнего Севера. Остались у него больная жена и пятеро детей, которым удалось выучиться, пережить войну; многие из них живы и. Должен честно сказать, что тогдашние аресты и поиски "врагов народа" заражали многих, в том числе и нас, младших школьников помню, например, как мы, ученики го класса по подсказке некоторых учителей искали на обложках своих школьных тетрадей в васнецовских стилизованных рисунках по былинной тематике якобы замаскированные надписи, наподобие "Долой ВКП б ", и если не находили, то значит, "плохо искали".

А вот внезапные аресты наших близких, за кем никто из окружения никаких преступлений не видел, мы воспринимали как досадные ошибки при таком масштабном деле разоблачения вредителей и вообще всяческих врагов народа тогда широко пропагандировалась известная пословица "лес рубят - щепки летят".

Достаточно вспомнить только фильмы и патриотические песни того времени. И это необычайно обостряло и то чувство любви к родине, и то сознание высокого патриотизма, с которыми мы вступили в священную войну против гитлеровской фашистской Германии. Репрессии тех лет кроме упомянутого мною моего дяди не затронули, к счастью, других родственников. Так, мамина младшая сестра Клавдия Даниловна года рождениянесмотря на репрессированного брата, работала телеграфисткой на узловой железнодорожной станции, по тому времени - на весьма ответственной должности.

Замуж она вышла за инженера Баранова Василия Алексеевича, с первых дней войны ушедшего на фронт, а после войны ставшего офицером КГБ.

Работал он в этой ипостаси все послевоенные годы в Риге и умер в году. Их сын, мой двоюродный брат Станислав, года рождения, добровольно поступивший в погранвойска и окончивший в свое время Военное училище погранвойск, из-за преследований и угрозы репрессий уже со стороны латышских властей, поскольку попал в черный список "красных ведьм", был вынужден покинуть Латвию в г.

Как я уже говорил, у меня было два брата. На старшего из них, Ивана года рожденияя был так похож внешне, что нас часто путали даже знакомые. Так вот, Иван отличался разносторонними способностями: Кстати, сразу же по окончании 10 классов он был приглашен на должность учителя математики в нашу поселковую школу-семилетку.

В году он был призван на военную службу в береговую охрану Тихоокеанского флота, где успешно выполнял роль учителя в группах ликвидации малограмотности и неграмотности среди красноармейцев и краснофлотцев, одновременно освоив специальность радиста.

В году был направлен в действующую армию и, находясь в составе 5-й Ударной армии Южного фронта, "гвардии сержант Пыльцын Иван Васильевич Второй брат, Виктор, старше меня на три года, особыми талантами не выделялся, разве только унаследовал от отца да и похож был на него манеру разговаривать сам с собой вслух, особенно во сне, да отличался особой аккуратностью и педантизмом.

После окончания школы год поработал на железной дороге помощником дежурного по станции. А затем, в году, был призван в воздушно-десантные войска на Дальнем Востоке.

Незадолго до начала войны бригаду, в которой он служил, перебросили на Украину, где ему довелось и встретить первые удары фашистской военной машины, и испытать горечь отступления. При обороне Северного Кавказа он был ранен, лечился в госпиталях и погиб вернее - пропал без вести в декабре года где-то под Сталинградом. Сестра моя Антонина Васильевна года рождения неоднократно избиралась в наш поселковый Совет депутатов трудящихся.

В году она переехала на жительство в Ленинград, где работала с секретным делопроизводством в одном из райвоенкоматов города.

До 7-го класса я учился в нашей поселковой школе там я вступил в комсомола с 8-го класса - в железнодорожной средней школе города Облучье, расположенного невдалеке. В мой отец был осужден за халатность, а старший брат служил в армии, и на небольшую зарплату Виктора маме было невозможно платить за мое обучение и проживание в интернате.

Тогда я по собственной инициативе написал Наркому путей сообщения Л. Кагановичу письмо, в котором рассказал о трудностях нашей семьи в обеспечении моего желания дальнейшей учебы, в том числе и то, что отец-железнодорожник осужден за халатность. Вскоре я, школьник, получил правительственное письмо, в котором распоряжением Наркома мне обеспечивались за счет железной дороги все виды платежей за обучение до получения среднего образования и проживание в интернате при школе, а также бесплатный проезд по железной дороге к месту учебы и обратно.

Я хорошо запомнил характерную подпись на официальном бланке письма: Каганович" особо запомнилась большая, несоразмерно высокая заглавная буква "Л" Лазарь. Так что учеба в Облученской железнодорожной средней школе на все три года мне была обеспечена. Как я узнал позже, муж моей тети Клавдии Даниловны в детстве совершил более отчаянный поступок.

Когда его после 6-го класса не допустили к дальнейшей учебе по крайней бедностион, летний паренек из глухой деревни под Ярославлем, сам поехал в Москву, добился там приема у Надежды Константиновны Крупской, которая тогда была заместителем Наркома просвещения РСФСР. В результате - распоряжение Наркомпроса: А дальше - техникум и. Так случилось, что и меня с сестрицей, и моих двоюродных сестру и четырех братьев - детей репрессированного дяди моего Петра Карелина и вырастили, и воспитали, и поставили на ноги наши матери, оставшиеся без мужей.

И слава им, обыкновенным русским женщинам, вечная добрая наша память. В отличие от нашей поселковой школы здесь мы ежедневно после уроков занимались в разных оборонных кружках, и это фактически была хорошо организованная военная подготовка. Штатных военруков у нас не было, а в определенное время в школу или в интернат приходили к нам настоящие сержанты из воинских частей, располагавшихся в городе, и тренировали нас по всем оборонным, как тогда говорили, предметам.

Некоторые мальчишки, кроме того, ходили на занятия в аэроклубы, где учились и самолетом управлять, и с парашютом прыгать, что давало им преимущество - уже после 9-го класса поступать в летные училища.

Военная организация школы состояла из взводов классов и рот всех одноуровневых классов. Так, например, три десятых класса составляли роту. В масштабе всех х классов школы это был "юнармейский батальон". Старосты классов были командирами взводов, а наиболее старательный из них назначался на должность командира роты.

Самый старший по возрасту из учеников х классов был комбатом, а когда меня избрали еще в 9-м классе комсоргом школы, то и должность определили - "батальонный комиссар". Естественно, комсорги классов были "политруками рот".

Book: Простые парни

И как серьезно относились мы к этим своим "юнармейским" обязанностям! Даже по "юнармейскому чину" нашивали на рубашки или пиджаки петлички с соответствующими армейским знаками различия - вырезали из жести квадратики "кубари" или прямоугольники "шпалы" и весьма этим гордились. И величали нас, соответственно, меня, например: Вот так прививались и уважение к армии, и даже кое-какие командные навыки. Тогда было повальное увлечение военными училищами летными, танковыми, артиллерийскими и.

Но все наши планы и мечты враз сломала заставшая нас в райцентре весть о начале войны И сразу, как по команде, к райвоенкомату стеклась огромная очередь людей, стремящихся скорее влиться в ряды вооруженных защитников. Двое суток нас, выпускников школ, держали в неведении относительно наших заявлений я тут же передумал и написал заявление в Танковое училищеа потом сообщили, что все военные училища уже полностью укомплектованы и мы призываемся как красноармейцы.

На сбор нам дали два дня. Быстро разъехались мы по домам, собрали вещи. Недолгие проводы были с родными, и вскоре эшелоны развезли нас по разным районам Дальнего Востока. Я с несколькими своими школьными товарищами оказался в эшелоне, который вез нас на запад, но радость наша была недолгой: Этот спешно развертывавшийся полк еще не имел достаточного количества командного состава, а эшелон за эшелоном привозили сюда, казалось, несметное количество призванных и мобилизованных.

Ротой, в которую я попал, командовал младший политрук Тарасов Николай Васильевич. Я хорошо запомнил этого первого в моей армейской жизни командира, высокого, стройного, уже успевшего устать от бессонных ночей, но не потерять при этом какого-то мудрого спокойствия. Всего-навсего с двумя "кубарями" в петлицах а я-то в школе "целых две шпалы" носил!

Наш первый ротный командир сразу выделил тех, кто окончил средние школы, и буквально с первого взгляда определил, кто может временно исполнять обязанности командиров взводов, отделений мне была определена должность командира взвода. И вся эта вчера еще не управляемая масса людей стала постепенно организовываться в воинские коллективы.

На второй день повел он нас в баню палатки с душевыми установками. Нас постригли наголо, мы помылись и обмундировались, став настолько одинаковыми, что даже своих друзей не узнавали, не говоря уже о том, что на первых порах не могли определиться, кто в чьем взводе. Однако постепенно рота обретала воинские очертания. Определили нас в палаточный лагерь, который оказался более чем в 3 километрах от столовой, и вот всю эту дорогу наш младший политрук Тарасов успевал и ободрять, и обучать строевому или походному шагу, а мы, "командиры взводов", старались помогать ему в меру своих сил и умения.

Каким-то чудом сумел наш ротный организовать и разнообразные занятия по подготовке к принятию воинской присяги, да еще успевал и личные беседы проводить со многими из.

ТОП. Зашквар. Соболев.

На всю мою жизнь Николай Васильевич Тарасов остался образцом настоящего командира и душевного политрука, и многие свои поступки я всю жизнь сверяю с. На сон нам едва оставалось по часов в сутки, а политруку нашему и того меньше. Но через несколько дней в роту прибыли мобилизованные из запаса лейтенант и младший лейтенант, которым ротный поручил по "полуроте". Вскоре нас повели на стрельбище и всех, кто хоть как-то выполнил упражнения по стрельбе из винтовки, привели к присяге.

  • Book: Командир. Дилогия

Мало было торжественности тогда в этом ритуале, но запомнилось все до деталей. То был единственный такой день в моей жизни - больше никогда я не присягал ни другому правительству, ни другой родине. И все 40 лет армейской службы я прошел под этой единственной в моей жизни присягой.

Со временем мы втянулись в это состояние непрерывных, напряженных учебных будней, и примерно через месяц наша рота стала более или менее слаженным военным организмом, и, как нам казалось, наш командир-политрук гордился уже тем, как эта некогда аморфная масса людей четко "рубала" строевой шаг, проходя по улицам города. Наши "полуротные" лейтенанты грубовато, но умело поднимали наше настроение и подбадривали такими, например, шутками: Смотрите, как на нас смотрят девушки!

Пришло время, и нашу роту распределили по полкам и дивизиям "Дальневосточной, опоры прочной", как пели мы в своей первой строевой песне. И так было жаль расставаться с успевшим стать для нас поистине отцом-командиром нашим политруком. Спасибо Вам, Николай Васильевич, за науку! Далее судьба забросила меня в разведвзвод го стрелкового полка й стрелковой дивизии 2-й Краснознаменной Армии Дальневосточного фронта.

А здесь, уже не в запасном полку, и нагрузки физические были настоящими, и взаимоотношения устанавливались серьезнее и прочнее. Самым главным для меня командиром оказался помкомвзвода сержант Замятин.

От него я схлопотал и свое первое дисциплинарное взыскание - "личный выговор". А получилось это. Поскольку я был рослым, то на физзарядке, которая в основном заключалась в передвижении бегом, меня поставили впереди всех, даже старослужащих, то есть "направляющим". И вот когда сержант подавал команду "шире шаг", я своими длинными ногами этот шаг действительно делал шире и ускорял бег, а "старики" все одергивали меня, мол, еще успеешь, набегаешься, и я, конечно, снижал темп.

После нескольких таких случаев сержант остановил взвод, вывел меня из строя и за невыполнение команд объявил тот самый выговор. Домой об этом взыскании не стал писать, стыдно. Долго я старался заслужить снятие выговора, пока во время одного из марш-бросков километров на тридцать не помог отставшему красноармейцу, взял себе его винтовку и буквально тащил его за руку. Вот за проявленную взаимовыручку на марше сержант и похвалил меня, сняв "прилюдно" свой выговор.

Как я был рад этому! Командира своего взвода лейтенанта Золотова видеть приходилось редко, командира полка совсем не помню, а вот командира дивизии полковника Чанчибадзе, невысокого плотного грузина, память хорошо сохранила. Многому научили нас его изобретательность и требовательность. И вообще, "наука побеждать" давалась обильным потом, когда гимнастерки наши настолько просаливались, что сняв их, можно было поставить а не положить- и не падали!

В детстве у меня случилось какое-то заболевание коленного сустава, и меня долго тогда лечили "от ревматизма" и больничными и бабушкиными мазями. Здесь же под такими неимоверными нагрузками он, этот "ревматизм", будто улетучился.

И до сих пор не дает о себе знать. Многие недуги излечивала армия, и не только физические. В этом разведвзводе я прослужил до 1 января г. В ночь под Новый год меня срочно сменили с поста у полкового знамени я был в караулеи этой же ночью, не дав мне возможности почистить винтовку, отправили по комсомольской путевке во 2-е Владивостокское военно-пехотное училище.

Обрадовался, было, что увижу Владивосток - город моей детской мечты, который я еще не видел, но о котором так много слышал. Но оказалось, что это училище находится в Комсомольске-на-Амуре.

Проучился я в нем всего полгода, но до сих пор с особой теплотой вспоминаю те студеные зимние месяцы учебы и с чувством благодарности - всех моих преподавателей, командиров и воспитателей, начиная от старшины роты Хамсутдинова, командира нашего курсантского взвода совсем молодого лейтенанта Лиличкина, командира роты, исключительно подтянутого и удивительно стойкого к почти арктическим амурским морозам старшего лейтенанта Литвинова.

С благоговением вспоминаю я друзей-курсантов: Колю Пахтусова, Андрея Лобкиса, нашего ротного запевалу, способного звонко петь даже в сильные морозы, вечно невысыпавшегося очкарика Сергея Ветчинкина. Эти и многие другие мои сослуживцы-курсанты были теми, кто подставлял свои надежные плечи в трудные для меня минуты, но с которыми, увы, так больше и не суждено было встретиться. Не могу удержаться, чтобы не вспомнить некоторые подробности быта в училище и запомнившихся мне курсантов и преподавателей.

Располагалось оно на одной из городских окраин, именуемой Мылки, недалеко от Амура. Распорядок дня был весьма напряженным. Зарядка начиналась за два часа до завтрака физической подготовкой или штыковым боем.

И это, как правило, ежедневно, за исключением случаев, когда нас ночью поднимали по тревоге и выводили в поле марш-бросками. Там вместо завтрака выдавали сухари и консервы как правило, рыбные или "кашу с мясом" - одну банку на двоих. В столовой же завтрак обычно состоял из гречневой, овсяной или перловой каши, кусочка масла, хлеба и сладкого чая.

Физически мы выматывались сильно, и нам в общем-то всегда не хватало в принципе, достаточно калорийного курсантского довольствия. Перед ужином каждый вечер по часа мы занимались или строевой, или лыжной подготовкой. К счастью, лыжный маршрут проходил невдалеке от магазинчика.

В нем, правда, не было ничего, кроме баночек с крабовыми консервами, заполнившими все полочки и витрины, и мы довольно часто покупали. Это был наш "доппаек", который мы либо съедали сразу же по возвращении в казарму, либо сберегали до завтрака, чтобы сдобрить этими крабами свою утреннюю порцию перловой или овсяной каши. Хорошее, скажу вам, сочетание. Обеды были достаточно калорийными. Кроме густого крупяного или макаронного супа либо щей с мясом, к которым регулярно подавалась, как приправа, какая-то витаминная добавка вроде мелкоразмолотого шиповника, как средства против цингидавали приличную порцию каши или макарон с мясной тушенкой, а то и с соленой кетой или горбушей Что и говорить, Дальневосточный край - рыбный край!

Однако несмотря на довольно калорийный рацион крепкие морозы и огромная физическая нагрузка делали свое дело, выматывая, выжимая, вымораживая из нас эти калории.

Досыта удавалось наедаться только тем, кому выпадало счастье идти в наряд по кухне. Может, именно поэтому тех, кто получал наказание в виде наряда вне очереди, на кухню не назначали для этого были, в основном, солдатские нужники.

Ощущение постоянного недоедания вызывало обычно на коротких перекурах сладостные воспоминания о том, какими вкусными блюдами баловали нас в довоенное время наши мамы и бабушки. Мой самый близкий по училищу друг Коля Пахтусов он из Николаевска-на-Амуре любил смачно рассказывать, как его мама по праздникам готовила замечательного фаршированного гуся.

Ему даже попадало от товарищей, которые прерывали его умоляющим "Не трави душу!!! Особенно запомнился нам, например, преподаватель топографии младший лейтенант Эльман, призванный из запаса эстонец. Это он научил нас ориентироваться по звездам, определять фазы Луны и с точностью до дня вычислять, когда наступит новолуние или полнолуние. Вообще-то этой премудрости меня научил еще в детстве мой дед Данила, но с "теоретическим обоснованием" это сделал наш училищный топограф.

Настолько он был интересным, знающим человеком, умеющим вкладывать в наши головы нужные знания, что все мы поголовно с нетерпением ждали его занятий. Практическое хождение по азимуту он организовывал так, что при правильном и с меньшими затратами времени прохождения маршрута нас ждал какой-нибудь приз вроде пачки махорки или флакона одеколона. А это, надо сказать, по тому времени были весьма ценные призы.

Запомнился навсегда и преподаватель артиллерии и стрелкового вооружения майор Бабкин. Острослов и шутник, он никому не давал шансов вздремнуть на классных занятиях.

Если кого-то в тепле после занятий на крепком морозе клонило ко сну, он так умел встряхнуть взвод или роту, что общий хохот надолго прогонял дремоту у виновного. Устраивал он и занятия-состязания по разборке и сборке вслепую еще мало знакомой тогда по сравнению с классической трехлинейкой самозарядной винтовки Токарева СВТручного пулемета Дегтярева РПДавтоматической винтовки Симонова АВС и др В училище я пробыл с первых дней года до середины июля, когда закончил полугодичный курс обучения "по первому разряду" то есть на "отлично" и получил, как и другие семнадцать "перворазрядников", свое первое офицерское звание "лейтенант".

Выдали нам комсоставские потом их стали называть офицерскими удостоверения и снаряжение ремень с портупеейполевую сумку с планшеткой для топографической карты и кобуру для нагана, который полагалось получить уже в части назначения. Обмундировали нас в новенькие суконные гимнастерки, на которые были нацеплены новенькие петлицы с двумя красными эмалевыми квадратиками "кубарями".

Выдали брюки с кантом, фуражки с малиновым околышем и даже хромовые сапоги. И мы с непривычной гордостью ходили во всем этом, ужасно поскрипывая новым кожаным снаряжением Однако радость наша был омрачена тем, что почти всех младших лейтенантов и сержантов отправили на фронт, а всех лейтенантов - в войска на Дальнем Востоке. Небольшая группа выпускников, куда вошел и я, получила назначение командирами стрелковых взводов в ю Отдельную стрелковую бригаду, командиром которой был подполковник Суин.

Буквально с первых недель после того, как я принял взвод в одном из батальонов бригады, располагавшемся у озера Ханка на границе с Маньчжурией, где тогда хозяйничали японцы, все мы стали подавать рапорта об отправке в Действующую Армию на Западные фронты.

Вскоре нас собрал комбриг и спокойно, но убедительно сумел нам доказать, что наш "недействующий" Дальневосточный фронт может совершенно неожиданно, в любое время превратиться в "очень даже действующий"!

И хотя это была южная часть Советского Дальнего Востока, морозы были внушительными, а в сочетании с почти постоянными сильными ветрами в тех краях становились особенно неприятными, так что на лыжные переходы, которым уделялось немало времени, нам выдавали надеваемые под шапки-ушанки трикотажные шерстяные подшлемники с отверстиями для глаз и рта, чтобы уберечь от обморожения щеки и носы.

И все-таки к концу года, когда, видимо в связи с тем, что немецкие войска были остановлены под Сталинградом и угроза японского нападения стала менее вероятной, по одной роте с каждого батальона нашей бригады в полном составе были переформированы в маршевые для фронтапогружены в эшелоны и в первые дни января года отправлены на Запад. Как потом стало известно, направлялись мы на участие в формировании Югославской армии по примеру уже создававшихся дивизий Войска Польского и Чехословацкой бригады Людвига Свободы.

До Байкала, а точнее - до станции Зима, наш эшелон не шел, а летел так, что на многих узловых станциях паровозы меняли настолько стремительно, что мы не успевали не только получить горячую пищу из следовавшего в нашем эшелоне вагона с полевыми кухнями, но даже прихватить ведро кипятка. Во время смены паровоза на станции Бира хорошо знакомый мне дежурный по станции передал на мой родной полустанок, где жили родные, весть о том, что я вскоре проеду эшелоном.

Все мои родные вышли к железнодорожным путям, но поезд промчался с такой скоростью, что я едва успел разглядеть своих, а дед Данила, пытавшийся бросить мне подарок - кисет с табаком, не попал в открытую дверь теплушки. Как потом мне рассказывала сестренка, дед по этой причине расплакался.

На станции Зима наш эшелон вдруг остановили, и мы там простояли почти неделю. Что-то, видно, не заладилось с формированием югославских частей, и дальше нас везли так неспешно, что мы почти месяц добирались до столицы Башкирии Уфы.

Миновав ее, на станции Алкино ночью весь наш эшелон выгрузили, и мы влились в состав го запасного стрелкового полка й запасной стрелковой бригады Южно-Уральского военного округа. В этом полку главным нашим делом стала подготовка нового пополнения в основном из немолодых уже людей чаще всего из мусульманских республикобучение этих новобранцев азам военного дела, формирование из них маршевых рот для фронта.

Долго, почти девять месяцев, я, как и многие другие офицеры, добивался отправки на фронт. Здесь, кроме того что я вступил в партию и помимо многих других событий, судьбе было угодно познакомить меня с девушкой, эвакуированной из блокадного Ленинграда, которая более чем через год, на фронте стала мне женой.

Но об этом речь пойдет попозже.

Сталин и я | Дмитрий Новокшонов - newsglamomar.tk

А тогда, в августе или начале сентября, очередному из многих моих рапортов был дан ход, и нас, небольшую группу офицеров, направили вначале в ОПРОС Отдельный полк резерва офицерского состава округа, а затем в такой же полк, но уже Белорусского фронта.

Находясь в этом м ОПРОСе фронта, мы несли боевую службу по охране важных объектов от возможных диверсий противника, но это все-таки была не передовая, куда мы стремились. И вот однажды, в начале декабря года меня вызвали в штаб полка на очередную беседу. Беседовавший со мной майор был в полушубке и, несмотря на жарко натопленную комнату, затянут ремнями, будто каждую секунду был готов к любым действиям.

Лицо его с заметно поврежденной сверху раковиной правого уха было почти до черноты обветренным. Просмотрев мое еще тощее личное дело и задав несколько вопросов о семье, об училище и о здоровье, он вдруг сказал: Пойдешь, лейтенант, к нам в штрафбат! Не за что, а. Будешь командовать штрафниками, помогать им искупать их вину перед Родиной.

И твои знания, и хорошая закалка для этого пригодятся. На сборы тебе полчаса". Как оказалось, это был начальник штаба 8-го Отдельного штрафного батальона майор Лозовой Василий Афанасьевич. С ним мне довелось и начать свою фронтовую жизнь в году, и встретиться через четверть века после войны на оперативно-командных сборах руководящего состава Киевского военного округа.

Тогда я был уже в чине полковника и его, тоже полковника, узнал по приметному правому уху. А тогда, в декабре года, после тяжких боев, в которых штрафбат понес большие потери, в том числе и в постоянном офицерском составе, он отобрал нас, восемнадцать офицеров от лейтенанта до майора, в основном уже бывалых фронтовиков, возвращавшихся из госпиталей на передовую. Я оказался среди них один "необстрелянный", что вызывало во мне тогда не столько недоумение, сколько гордость за то, что меня приравняли к боевым офицерам.

Буквально через час мы уже мчались в тревожную ночь на открытом автомобиле с затемненными фарами в сторону передовой, хорошо определяющейся по всполохам от разрывов снарядов, по светящимся следам разноцветных трассирующих пуль, по висящим над горизонтом осветительным ракетам.

Где-то там, под огнем противника, держал оборону пока неведомый нам, но вскоре ставший родным на долгое время, до самой Победы, наш 8-й Отдельный офицерский штрафной батальон. У меня, правда, может быть меньше, чем у других, какое-то представление о штрафбатах уже имелось хотя бы из Приказа Наркома обороны Noно как далеко оно оказалось от реального!

К сожалению, я не располагаю официальным "Положением" о них, и тот батальон, в котором я оказался, был также, по-видимому, далек от первых организационно-штатных документов. Как утверждал в одной из своих послевоенных публикаций в общесоюзной тогда еще газете "Ветеран" No 3 55 за год бывший начальник штаба нашего штрафбата генерал-майор Киселев Ф.

К переменному составу относились те, которые прибывали в батальон для отбытия наказания за совершенные проступки" то есть штрафники. Кстати, я много раз слышал, что в некоторых аналогичных батальонах при обращении к ним, и даже в документах, к бывшему их воинскому званию добавлялось слово "штрафной" например, "штрафной майор"или вообще все именовались "штрафными рядовыми", и.

Не знаю, чье это было решение. Но в нашем штрафбате, видимо чтобы лишний раз не подчеркивать их положение, что едва ли способствовало бы их перевоспитанию, было принято всех их, относящихся к переменному составу батальона, называть "бойцами-переменниками". А к своим командирам они обращались, как обычно принято в армии, например "товарищ капитан". Далее генерал Киселев писал: Батальон состоял из штаба, трех стрелковых рот, роты автоматчиков, пулеметной, минометной и роты противотанковых ружей, взводов комендантского, хозяйственного, связи".

Об этом же написал мне в своих памятных записках мой фронтовой друг по штрафбату Петр Загуменников, принимавший участие в первых его формированиях. Тогда, писал он, в каждой роте и каждом взводе кроме командиров предусматривались и офицерские должности их заместителей по строевой и по политической части политруки. Даже самому Петру Загуменникову, тогда еще лейтенанту, прибывшему в батальон после излечения по ранению, которое он получил на фронте, будучи командиром стрелковой роты, вначале, наверное как еще очень молодому неполных 19 летпредложили именно должность замкомвзвода.

Он не согласился, а вскоре эти офицерские должности заместителей командиров взводов и замполитов рот упразднили.